Цена Порядка — отрывок из книги «Счастье»

Послевкусие недавнего триумфа было сладким, как запретный плод. В мансарде Катарины, этом оплоте упорядоченного беспорядка, царила атмосфера лёгкого и расслабленного самодовольства. И было отчего. Их «партизанская война» против серости достигла своего апогея в невероятной битве на цветочном поле. То, что начиналось как весёлые проказы и ироничные дуэли, вылилось в настоящее столкновение миров: стальная армада танков, посланная Серым, выползла, чтобы растоптать их маленький островок сопротивления, но наткнулась на нечто непредвиденное: на зов Малыша из лесной чащи вышли юные воины света, и их сияющие мечи и древняя магия танца оказались сильнее брони и снарядов. Этот маленький, но яркий триумф Жизни над механизмом, духа над материей, все еще грел душу.

Пётр Афанасиевич, откинувшись в кресле, с блаженной улыбкой потягивал свой любимый чёрный чай с лимоном, в то время как Катарина, свернувшись калачиком на своем баклажановом диване, медленно выпускала в воздух клубы ароматного пара, глядя на пляшущие в закатных лучах пылинки.

— А всё-таки, несравненная моя, — нарушил он уютное молчание, — этот твой риелтор из «Горизонта Событий»… не выходит у меня из головы. Какой изящный, какой… отполированный мерзавец! Я встречал демонов-искусителей, что сулили царства земные, и бюрократов из серой гвардии, что душили мир параграфами, но этот… этот другого поля ягода.

— Ты прав, мой межгалактический обормот, — лениво промурлыкала Катарина, не открывая глаз. — В нём не было жадности демона или тупой исполнительности серого солдата. В нём было… Ничто. Совершенная, отшлифованная, звенящая пустота. Он как чёрная дыра, наряженная в костюм от Бриони.

— Именно! Пустота! — подхватил Пётр Афанасиевич, его веселые глаза на миг стали серьёзными. — И его слова, о божественная стихия Разума! «Оптимизация сознания», «устранение иррациональных программ», «системные ошибки»… Это не лексикон завоевателя, что жаждет власти и поклонения. Это язык… программиста. Или, скорее, системного чистильщика, что пришёл удалить устаревшие файлы.

Катарина села, её расслабленность улетучилась, сменившись сосредоточенным вниманием. Она медленно поставила чашку на столик.

— Он говорил о счастье, — тихо произнесла она, словно пробуя слово на вкус. — О гарантированном, безопасном счастье. Покой абсолютного знания. Гармония математической формулы…

— Покой кладбища, как ты метко заметила, — кивнул Пётр Афанасиевич. — Но я всё думаю о его предложении. Переезд. В более… структурированное пространство. Зачем ему это? Серым нужна эта реальность, они её доят, они в ней паразитируют. Демонам нужны души, которых они искушают здесь. А этот… он словно предлагал эвакуацию. Словно собирался снести старое здание и на его месте построить нечто новое. Или… не построить ничего.

Внезапно Пётр Афанасьевич замер, его чашка застыла на полпути ко рту. Улыбка сползла с его лица, уступив место выражению глубокой, почти забытой тревоги. Он смотрел в одну точку, но видел не стену мансарды, а что-то иное, далёкое, скрытое в пыльных архивах его бесконечных странствий.

— Пётр? Милый мой? Что с тобой? Ты потерял свой оптимизм в кружке с чаем?— обеспокоенно спросила Катарина, видя его перемену.

— Клиппот… — прошептал он, и это слово прозвучало в уютной комнате чужеродно и страшно, как скрежет металла по стеклу. — Я вспомнил, божественная. Я вспомнил один мир. Давно это было. Цивилизация, достигшая невероятных высот в логике, в технологиях. Они тоже решили «оптимизировать» себя. Избавиться от хаоса эмоций, от непредсказуемости любви, от боли потерь.
Он поставил чашку, его руки слегка дрожали. — Я был там проездом. А когда вернулся через… ну, по их меркам, лет сто… там не было ничего. Совсем. Не руины, не выжженная пустыня. Просто… гладкая, серая, абсолютно стерильная пустота. Ни пыли, ни ветра, ни звука. Ни времени. Они не погибли. Они не вознеслись. Они… стерли себя. Удалили. Провели финальную оптимизацию, достигнув абсолютного нуля. Абсолютного Порядка.

В комнате повисла тяжелая тишина. Катарина смотрела на Петра Афанасиевича, и в её глазах, обычно полных иронии, отразился холод понимания.

— Штырь… — произнесла она. — Он — оттуда. Из-за грани. Он не хочет завоевать этот мир. Он не хочет им править. Он хочет его… обнулить. Он хочет, чтобы мир обнулил сам себя. Как шепчут иссохшие свитки в забытых библиотеках: “Тьма невежества – лучшая почва для семян обмана, а страх – лучший пастух для овец”. Глупость позволяет поверить в самую нелепую ложь, а невежество лишает инструментов, чтобы её распознать.

— Он — воплощённая энтропия, начало начал, — закончил за неё Пётр Афанасиевич, и в голосе его не было ни капли прежней весёлости. — Он — та самая «скорлупа», о которой шепчутся знающие. Космический мусор, отбросы творения, чья единственная функция — аннигиляция. Он — раковая опухоль на теле Вселенной, а его «порядок» и «разум» — это лишь метастазы. Он не несёт зло, каким мы его знаем. Зло питается страстями. Он же несёт абсолютное небытие.
Они переглянулись. И в этот момент вся их игра, все их весёлые проказы, вся их ироничная борьба с «серыми» показалась им детской забавой в песочнице на краю бездны.

— Серый заключил с ним союз, — выдохнула Катарина, и это было не предположение, а констатация факта. — Безумец! Он решил использовать чёрную дыру в качестве союзника, не понимая, что она поглотит и его самого, и всю его серую империю!
— Он думает, что сможет контролировать его, — мрачно кивнул Пётр Афанасиевич. — Но как можно контролировать Пустоту? Это всё равно что пытаться заключить договор с ничем.

Впервые за долгое, очень долгое время Катарина почувствовала нечто похожее на страх. Не за себя — за этот несовершенный, глупый, но живой, дышащий, поющий мир. За Малыша. За юных воинов, что только-только подняли свои мечи. За того пожилого человека на скамейке, что знал истинную цену счастья.

— Тревога, Пётр, — её голос стал твердым, как сталь. — Мы должны бить тревогу. Немедленно.

— Фома и Ерёма… — начал он.

— Фома и Ерёма — это хорошо, — перебила она, вскакивая с дивана. Вся её леность исчезла, сменившись хищной, собранной энергией. — Но этого мало! Это угроза иного порядка! Мы должны докричаться до всех, кто ещё способен слышать! До тех, кто спит в своих башнях из слоновой кости, до тех, кто заигрался в свои мелкие войны, до тех, кто забыл, что стоит на страже!

Её глаза горели решимостью. Веселье кончилось. Игра на выбывание, о которой они говорили, обрела новый, чудовищный смысл. Ибо на кону стояло не просто господство той или иной силы. На кону стояло само право на существование.

— Мы должны разбудить Древних! — воскликнул Пётр Афанасиевич.

— Вода в кранах — уже давно не вода, а реки отравлены, — мрачно усмехнулась Катарина, сверкнув пламенем глаз, — легко не будет.

— Я открою каналы, — сказал Пётр Афанасиевич, поднимаясь. — Пошлю зов по всем струнам реальности, до которых смогу дотянуться.

— А я… — ответила Катарина, и её голос, до этого встревоженный, обрёл стальную твёрдость. Вокруг её фигуры начало собираться едва заметное фиолетовое свечение. — Я не готовлю заклинаний, ты знаешь. Зачем, когда само намерение, облечённое в слово, и есть сильнейшее из них? Я стану маяком. Таким, что его свет увидят даже те, кто давно ослеп.

Они больше не шутили. Они больше не играли. Два древних, могущественных существа, два полюса Хаоса и Веселья, стояли посреди тихой комнаты, и в их глазах отражалась решимость встать на пути у надвигающегося Ничто. Битва за душу этого мира только что переросла в битву за само его существование. И они оба понимали, что их сил может не хватить.