Старый весёлый — Отрывок из книги «Счастье»

Это был старик. Но не дряхлый, не согбенный. Он был высок, прям, одет в простую, холщовую рубаху, подпоясанную верёвкой. Его длинная седая борода, казалось, хранила в себе пыльцу всех цветов мира, а лицо… о, его лицо было картой, испещрённой не морщинами старости, а следами тысяч и тысяч улыбок. Оно было изрыто весёлыми овражками смеха. Но глаза… глаза его были старше самих звёзд. В их ясной, синей глубине не было ни мудрости, ни печали. В них была вечность. И добрая, всепонимающая насмешка. Это был взгляд того, кто видел рождение и гибель галактик и нашёл это зрелище чрезвычайно забавным.

Он присел на траву, легко и бесшумно, чтобы не прервать её танец. Он просто смотрел, и в его глазах отражалось её движение. Девочка, заметив его, не испугалась. Она плавно закончила своё движение, остановившись прямо перед ним, и склонила голову в лёгком, естественном поклоне.

— Пусть первородная радость всегда наполняет твоё сердце, дитя, — сказал он, и голос его был похож на гул старого колокола, тёплый и глубокий.

Девочка не испугалась. Его присутствие было таким же естественным, как присутствие солнца или ветра. Она подняла на него свои серьёзные, не по-детски глубокие глаза.

— Что это, первородная радость? — спросила она.

Старик рассмеялся. Это был не старческий смешок, а могучий, раскатистый смех, от которого, казалось, трава зазеленела ярче, а цветы качнули головками в знак согласия.

— О, это самый правильный вопрос, какой только можно задать! — ответил он, и в его вечных глазах заплясали озорные искорки. — Видишь ли, мой юный друг, когда-то, давным-давно, ещё до того, как само «когда-то» было придумано, не было ничего. Совсем ничего.

Он обвёл рукой горизонт, словно показывая на то, чего нет.

— Не было миров, не было звёзд, не было любви, не было печали. И радости не было. Был лишь Покой. Тёмный, безмолвный, бессмысленный Покой. Совершенная энтропия. Абсолютный порядок полного и тотального Ничто. Идеальная, безжизненная, невыносимая скука.

Девочка слушала, затаив дыхание, её движения замерли, и всё её существо было обращено в слух.

— Но однажды, — продолжал Старик, и голос его стал тише, таинственнее, — в это Ничто пришёл Он. Наш Отец-Создатель-Всего. Он не был царём на троне, не был судьёй в мантии. Он был… Искрой. Первой Мыслью. Первым Смехом в этой оглушающей тишине. И самим своим появлением Он совершил величайшее преступление против Покоя. Он возмутил его. И он узрел возможность.

И из этого возмущения, из этой первой ряби на глади небытия, родился Хаос. Пробужденная Мать Всего Сущего. Прекрасная, непредсказуемая, вечно меняющаяся и очень своенравная. Ибо Жизнь, дитя моё, — это сознательное возмущение покоя. И Он, наш Отец, влюбился в Неё, в эту удивительную женщину. Он вдохновил Мать на создание миров, Он зажёг в Её сердце огонь любви, из которого родились звёзды. Он явил Ей великий Смысл Бытия: Разумную жизнь. Радость! Прекрасную Мечту! Творить. Создавать миры из тьмы, свет из хаоса, музыку из тишины. Нарушать покой. Снова и снова. Ибо каждый твой вдох, каждая мысль, каждая травинка, самая Жизнь — это восстание против Ничто. Это и есть первородный хаос, то, из чего всё соткано. А первородная радость — это радость Творца, который смотрит на этот великолепный, непредсказуемый бардак и находит его восхитительным. Это незамутнённая радость ребёнка. (короткая пауза). Впрочем, всё это могло быть и совсем не так, ибо согласно очень тонкому наблюдению одного из адептов Хаоса, зарождение Мира — предмет тёмный.

Старик помолчал, давая словам улечься в её душе, как семенам в плодородную почву. Он посмотрел на мир вокруг — на ленивые облака, на далёкую линию леса, на дрожащую в воздухе Жизнь.

— Но Творение несовершенно, дитя моё, — вздохнул он с деланной печалью, но глаза его были полны веселья. — Как и любое произведение искусства, созданное в порыве страсти, а не по чертежу. В нём полно дыр, недоделок, побочных ответвлений, а кое-где оно, чего уж там, склеено намерением немногочисленных, но очень упрямых хранителей. Мироздание, как известно всякому трезвомыслящему мистику, не монолит. Скорее, это вечный акт творения, сотканный из вероятностей и гравитации, тут и там подлатанный астральным пластырем и скреплённый честным словом Богов. Но каждый день хранители продолжают свою работу, штопая дыры и выгоняя моль. А мы… мы, подобные тебе и мне, помогаем им. Вносим в эту штопку немного озорства, чтобы всё это буйство и веселье не вернулось туда, где сама идея жизни считается преступлением. А несмотря на азарт и усилия создателей миров, миры эти с каким-то необъяснимым упорством стремятся вернуться в эту тихую гавань небытия. Трудно быть богом и поддерживать Жизнь. Но, поверь старику, это очень весело.

Он снова посмотрел на девочку, и взгляд его стал серьёзным, но не строгим.

— Ты, дитя, — особенная. Ты соткана не просто из света. — Ты — дитя, сотканное из трёх великих нитей. Из первородной тьмы Матери-Хаоса, из света разума Отца-Создателя и из той самой искры, что заставляет их вечно танцевать. Ты — нарушитель покоя и порядка — и чужого, и своего собственного. Самим своим существованием, своей силой, своей энергией, своей удивительной красотой. И сила эта, запомни, ничем не ограничена. Кроме твоей собственной воли. И ещё запомни, самая страшная тьма серого цвета — и это тьма невежества, и наполнено творение существами очень разными, разными по силе, развитию и намерению, как весёлыми, так и не очень.

Он легко поднялся на ноги, направив свой светлый веселый взгляд куда-то в даль, возможно туда, где ещё правило Великое Неразумное Ничто, готовое зацепиться за любую возможность, чтобы поглотить прекрасный Цветок Жизни.

— Ну, мне пора. Не буду мешать твоему танцу. Да и дел, знаешь ли, невпроворот: где-то нужно раскрутить новую звезду, чтобы она зажглась, где-то — рассказать анекдот старому, уставшему богу, чтобы он не впал в какой-нибудь очередной экзистенциальный кризис.

Он уже сделал шаг, готовясь раствориться в солнечном свете, но вдруг остановился. Он обернулся, и в его нестареющих глазах мелькнула хитрая, тёплая искра.

— Чуть не забыл самое главное. Скажи мне, дитя… знаешь ли ты имя своё?

Девочка посмотрела на него прямо, и в её глазах, на одно короткое мгновение, отразились все звёзды Вселенной. Она улыбнулась — не детской, но и не взрослой, а какой-то своей собственной, чуть насмешливой улыбкой.

— Да, — ответила она просто и ясно. — Катарина.